- Вон след от осколка! - кивнул я на сосну. Я давно заметил на стволе этот зарубцевавшийся шрам, но мне даже в голову не приходило, что это военная отметина.

Кащеев, взлохмаченный и серьезный, стоял под сосной и смотрел на брезент, на котором были раскиданы пивные бутылки и скорлупа от раков.

- Люди здесь кровь проливали, а мы... За что они, я вас спрашиваю, кровь проливали? За то, чтобы мы пиво дули тут?

- Может быть, и за это, - сказал Игорь.

- Ты пошляк, - сказал Глеб. - Для тебя ничего святого нет... На развилке дорог нужно установить монумент с мемориальной доской и золотыми буквами начертать: "Здесь воевали наши отцы и деды... За нас с тобой, товарищ, сложили они свои головы. Вечная слава нашим отцам-героям!"

- У моего два ордена, - сказал я. - Зато медалей семь штук. Он был сапером.

- А твой? - спросил Кащеева Игорь.

- Я смотрю шире... Отец, брат... Не в этом дело. Я говорю о том, что нужно преклоняться перед подвигами наших отцов.

- Мы преклоняемся, - сказал я. - Только учти - когда люди хотят выразить свою скорбь, они не болтают, а снимают шапки и минуту молчат... А ты шпаришь как из газетной передовицы...

- А все-таки, где воевал твой отец? - спросил Игорь.

- Мой не воевал, - нехотя ответил Глеб.

Мы зарыли в листьях бутылки и скорлупу. Молча уселись в машину и поехали. Я хотел сесть за руль, но Кащеев опередил, первым втиснулся на место водителя. Разговаривать никому не хотелось. По-прежнему светило солнце, весело сверкали на дороге лужи. Мы догнали телегу. Колеса забрызганы грязью. На телеге сидела старуха в резиновых сапогах. На голове зимняя мужская шапка, в одной руке старуха держала вожжи, в другой длинный прут. Глеб вплотную шел за ней и беспрерывно сигналил. Старуха дергала вожжи, изредка стегала прутом коричневую лошадь, а на нас внимания не обращала. Выбрав удобный момент, Глеб вывернул на обочину и впритирку обогнал телегу.

- Оглохла, старая?! - крикнул он.