Глеб небрежно вел машину. Водитель он был ничего, но пофорсить любил.

Показались светлые корпуса завода высоковольтной аппаратуры. Постройки остались позади, замелькали по сторонам голые кусты. В придорожной канаве поблескивала вода. С полей снег сошел. Черная вспаханная земля лоснилась. В глаза ударил ослепительный блеск. Ударил и пропал. Это осколок стекла.

Мы въехали в деревню. Четыре белые утки гуськом пересекали шоссе. Глеб притормозил. Даже совсем близко от колеса последняя утка не прибавила шагу. Знает: если шофер переедет ее, заплатит штраф. За деревней начался лес: высокие стволы и голые ветви.

Кащеев свернул с асфальта на проселочную дорогу. В днище машины гулко застучали комки грязи. Грязная пенистая вода выплескивалась из глубокой колеи на обочину.

Углубившись подальше в лес, мы остановились под высокой сосной.

Расположились на полянке, усыпанной сухими листьями и желтыми иголками. Достали из багажника брезент и выложили на него ящик пива, огромный кулек красных раков и сверток нарезанной в магазине колбасы. А вот хлеба забыли прихватить.

Игорь пил пиво из небольшой эмалированной кружки, на которой был нарисован глухарь. Он у нас эстет и никогда из бутылки пить не будет. Закусывали раками. Кащеев вдруг стал молчаливым и грустным. На ветке галдели снегири.

- Хватит галдеть, - сказал Глеб. Схватив пустую бутылку, он запустил в них. Снегири улетели.

Хорошо в лесу, тихо. Пахнет лиственной прелью, нераспустившимися почками. Над головой - сияющая голубизна. Мы развалились на брезенте и долго молчали. Говорить не хотелось.

Глеб протянул руку и взял из ящика последнюю бутылку. Отколупнул о сосновый ствол белую металлическую пробку и, поглядев на свет, сказал:

- У меня приятель есть, геолог... Вернется из экспедиции - ударюсь с ним куда-нибудь на полгода. В Хибинские горы или на Памир. Он давно зовет меня.

- Тебе полезно жир растрясти, - сказал Игорь. Он старательно обсасывал большого рака.